Здесь и там.

Здесь и там.


ЗДЕСЬ И ТАМ


Под К. у границы Волыни прошлась по лесу и болотам железная война: лес перекопан вдоль и поперек, деревья обглоданы лошадьми, макушки посшибаны, а в одной рассроченной березе до сих пор торчит неразорвавшийся снаряд.
Городок отпробовал пушек. Самос видное место - духовное училище и старинном замке. В стенах его двухаркового виадука чернеют пробоины.
Боевая линия в семнадцати верстах от К. По лесу пушечный гул долетает очень ясно. А жизнь идет своим чередом, безостановочно, шумно и весело: проходят с песнями солдаты, рычат автомобили, тянутся бесконечные транспорта, громыхает артиллерия и суетливо мечется многочисленный, как муравей, торговый люд. По всем углам полощутся разодранные коленкоровые вывески с красными надписями: "консервы", "шоколад", "сардины".
На чудном желтом домике смешная вывеска: "Замок Тамары", а пониже накаракулено: "Ресторан для приезжающих гг. офицеров".
Захожу. Во второй, "офицерской" комнате сидят два закарявившихся прапорщика. Рука одного в небрежной повязке. Он бледнее соседа.
На столе насорено: они отобедали и пьют чай. В глазах обоих вспыхивают скорые искорки. Я уже знаю, что значат эти огоньки: впереди радость встречи, отдых, уют, ласка. Бьюсь об заклад, что они едут в отпуск. Их разговор бегуч и пересыпан смехом.
Мне знакома эта тема, такая всегдашняя в окопах и в тылу по всей России...
Здесь и там! Гордая вера в победу и ползучее сомнение, терпеливая твердость и позорное раскисляйство, крестные страдания и слабовольное недержание языка...
Раненый прапорщик горячо говорит:
- Он меня возмутил, этот попрыгунчик. Не верит! Бывало, и мы сомневались, срывалось с языка лишнее слово, но такого безобразия я никогда не слыхивал. Неужели это и есть тыл?
Здоровый прапорщик утвердительно двинулся.
А мне что-то вспомнилось...
За время войны я три раза навещал деревню, ее медвежий угол в Смоленской губернии. И находил три разных настроения. Первое - бодрое, уверенное,- весна прошлого года. Второе - молчаливое, недоверчивое, смотрящее из-под бровей,- конец лета. И третье - теперешнее.
И мне стали так понятны горечь и возмущение раненого прапорщика. Он едет туда, ждущий ободрения и светлых слов, ему нужен отдых и подкрепление сил, он крепок духом, но слаб телом, а там ему готовят обух на сердце. Обидно и горько! И мне так хочется ему крикнуть:
—  Не верьте! Это русская черта, говорить бог знает что, но быть твердым на деле. Ведь каждый из нас способен тысячу раз отказываться на словах от дела, ругать дело и проклинать, но в то же время вести его до конца неуступчиво, несмотря на беды и несчастья. Такова русская натура.
— Проворовалась, проворовалась наша Россия! - гремит раненый, - все от мала до велика крадут. Я это чувствую. Я не видал, но скажите же - откуда этот страх? Да ведь это страх согрешившего... "Меня накроют!" И чем больше страшно, тем больше грешат. Ах, Россия! Да разве немец тебе страшен! Разве мы, сидящие в окопах, не верим, что победим? Тебе страшны твои собственные руки и болтливый язык! - горячился бледный прапорщик. - Вы из России? - вдруг обратился он ко мне, и в движении было что-то злое, взгляд тоже не ласкал.
Я ответил.
—  Ну, скажите, что там, что думают?
—  Я рассказал, что видел и слышал.
—  И они смеют! Ведь это какая-то болезнь!
—  Вы, прапорщик, преувеличиваете, вы меня не совсем поняли.
—  Я понял очень хорошо! Своровались голубчики, продались, чужой карман стал ближе своего.
— Да нет же!
— Ну что там нет!.. - Прапорщик даже отвернулся.
"А ведь он немножко прав, этот изнервничавшийся человек,- больно прошло у меня по сердцу. - Россия страдает от воровства. Воруют купцы, воруют чиновники... В Париже теперь отсрочена для бедных плата за квартиры, а у нас нагнана чуть ли не втрое...
И мне припомнился один петроградский разговор. Со мной говорил по телефону интеллигентный молодой человек,- ему я доверял. И вдруг:
- Я на этом деле триста рублей заработаю! Кто теперь не наживает? Помню, я с досады даже в трубку плюнул. А ему послышалось, что
хвалю, и он с эдаким смешком прибавил:
— Теперь разве грех!
* * *
Прапорщики угрюмо допили чай и рассчитались с угреватым армянином, хозяином "Замка Тамары". Вышел вслед им и я Улица жила. По шоссе двигался эскадрон конницы, Молодец к молодцу, лихари, на ровных сытых лошадях. Передовые песенники затянули:
То не синий Дон затопил поля, То казаки собиралися. . .
И полилась песня, долгая, переливная, казацкая. Юркий еврейчик, несущий под мышкой белые хлебы, остановился, разинул рот и так и остался, пока песня заклубилась где-то далеко, за последними домами, откуда упорно гудела наша тяжелая.
И точно с души свалилось. Стало вериться, и понял я, отчего мне недужилось в России в мои недолгие визиты и тянуло так на войну, в страдное место, где из сверхчеловеческого страдания вырастает что-то новое, творческое и прекрасное. . .

И.С. Соколов-Микитов

Назад

arxiv

Галерея

Голосование

Как часто Вы посещаете музеи?

© Администрация Смоленской области

©  Департамент Смоленской области
     по информационным технологиям

WebCanape - быстрое создание сайтов и продвижение

logofooter
© Департамент Смоленской области по культуре и туризму
© Департамент Смоленской области по культуре и туризму