Т. Н. Архангельская. "Записки о 1812 годе" С.Н. Глинки как источник романа Толстого "Война и мир"

Т. Н. Архангельская,
кандидат филологических наук, заслуженный работник культуры РФ,
ведущий научный сотрудник Музея-усадьбы Л. Н. Толстого "Ясная Поляна".

Глинка Сергей Николаевич (1776-1847), уроженец с. Сутоки Духовщинского уезда Смоленской губ., - мемуарист, прозаик, драматург, журналист, поэт. В 1795 г. был выпущен из Сухопутного шляхетного корпуса поручиком в гвардию. Не удовлетворенный военной службой, вышел в отставку майором. С 1802 г. постоянно жил в Москве, его профессией стала литературно-переводческая деятельность. В 1806-1807 гг. Глинка служил в смоленском ополчении. В период наполеоновских войн стал проповедовать так называемое национальное направление, внушая чувство горячего патриотизма. В 1812 г. он начал издавать журнал "Русский вестник", существовавший до 1826 г.
В "Биографическом словаре русских писателей" о нем сообщается: "В 1812 г., первым записавшись в ряды московского ополчения, Глинка патриотическими речами заслужил славу "народного трибуна" (П. А. Вяземский) и был награжден 18 июля орденом Св. Владимира IV степени "за любовь к Отечеству, доказанную сочинениями и деяниями". Снаряжая на свои скромные средства ополченцев, собирая через журнал пожертвования для вдов и сирот, Глинка практически осуществлял свою программу "деятельного благотворения...". "Записки" Глинки ценны не только как мемуарный источник, но и как живой рассказ о духовной жизни человека конца XVIII - начала XIX века". Отражение "Записок о 1812 годе..." С. Н. Глинки в романе Толстого было отчасти прослежено в 1928 г. исследователем Н. Н. Апостоловым (Арденсом) в работе "Лев Толстой над страницами истории". Однако в дальнейшем пристального внимания исследователей эта книга Глинки не вызывала. Названное исследование стало библиографической редкостью; некоторые из его положений войдут в материал данной статьи.
Читанный Толстым экземпляр "Записок о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника  московского ополчения" (СПб., 1836) доныне сохранился в составе яснополянской личной библиотеки писателя. В его тексте остались загнутыми уголки некоторых страниц как свидетельство внимательного изучения Толстым материала книги.
Исследователей романа интересовал вопрос о том, как возникло его заглавие. На этот счёт было высказано несколько догадок. Не исключено, что здесь могла иметь влияние мысль из "Записок" С. Н. Глинки о том, что в 1812 году "мир и война шли рядом". Возможно, утверждает Н. Н. Апостолов, что "эта книга более других натолкнула Толстого на такое заглавие" [1].
Среди рукописей романа сохранился счет книжного магазина на книги, купленные Толстым 15 августа 1863 г. В первых строках счета - запись о покупке "Записок" Сергея Глинки [2]. В тот период, составляя для Толстого список книг о 1812 годе, его свояченица Т. А. Берс писала ему: "Их на русском языке замечательно мало, а очерков из общественной жизни почти вовсе нет; все так много заботились о политических событиях и их было так много, что никто и не думал описывать домашнюю и общественную жизнь того времени" [3].
Факт использования Толстым того или иного источника прежде всего подтверждается детальным сходством текста толстовского романа с текстом источника.
Остановимся на описанных в третьем томе романа событиях в Москве во время пребывания в ней Александра I, вернувшегося из армии. Считается, что мемуарами С. Глинки Толстой воспользовался, главным образом, для воспроизведения живых сцен на Красной площади, в Кремле, наконец, в слободском дворце, где, собралось всё дворянство. Глинка сам был участником этого события. Приведем пример прямого следования Толстого описанию Глинки. У Глинки: "со звоном колокольным сливались сотни тысяч голосов: "ура! Да здравствует царь-государь. Веди нас, куда хочешь. Веди нас, наш отец. Умрем или победим!" Другие восклицали: "Отец наш! Ангел наш!" (С.  12-13). У Толстого совпадают и "звуки колоколов", и возгласы: "Отец, ангел, батюшка" и "Ура! со всех сторон". Но, повторяя наиболее впечатляющие детали, писатель художественно окрашивает исторические данные, добавляя "радостный народный говор", слезы и рыдания купчихи в толпе.
В сцене обеда государя оказывается, что Валуев говорил у Толстого совсем не то, что у Глинки. В источнике он говорит "с государем голосом сердечным" полные значительности слова о том, как "общий отец великого семейства народа русского вкушает хлеб-соль среди радостной, родной своей семьи". У Толстого Валуев без значительных и громких слов обращается к государю с просьбой, чтобы он вышел на балкон, с которого государь роняет вниз недоеденный бисквит, возникает борьба из-за бисквитов, бросаемых им в толпу. Сцена с бисквитами отсутствует у Глинки и построена на материале двух источников: сам факт обеда государя в описании Глинки дополнен моментом из "Воспоминаний очевидца..." Рязанцева, который сам видел, как государь раздавал народу из окна, правда, не бисквиты, а фрукты. У Толстого царь находился над народом, фигура царя лишена ореола вождя народа. Исследователь А. В. Гулин, изучавший отражение в романе Толстого "Воспоминаний очевидца..." Рязанцева, пишет: "Работая над эпизодом, восходящим к источнику, Толстой сохранял <...> подробности, но тут же дополнял их своими, авторскими деталями, и, что самое главное, оставлял за собой полную свободу следовать собственному представлению о событиях <...>. Подлинные эпизоды <...> воссоздавались в пределах совершенно иного, поэтического, мира, зачастую приобретая значение, полностью противоположное смыслу источника"[4].
Изображая собрание дворян и купцов в залах слободского дворца, Толстой почти дословно передает крикливо-патриотическую речь дворянина лет сорока (найденную на с. 17 книги Глинки, отмеченной двойным загнутым уголком), но добавляет, что в середине речи дворянин "ударил себя в грудь". Затем приписано: "Мы все встанем, все поголовно пойдем, все за царя-батюшку, - кричал он, выкатывая кровью налившиеся глаза".
В ранней редакции "Войны и мира" на одном из листов рук. 89 намечен план повествования, где есть такие пункты: "Дворянское собрание. Крикун Глинка фальш[ивый ?] патриот" [5]. Возможно, эта запись развилась в представленный выше образ крикуна. В меньшей степени, на наш взгляд, запись можно отнести к самому Глинке, участвовавшему в этом собрании. С. Глинка так характеризует свое выступление: "В пылу рвения душевного раздался и мой голос"; "среди общего безмолвия пламенела речь моя" (с. 18). Толстой, не отказываясь от нескольких дословных фраз оратора, описывает появление среди публики С. Глинки и его речь без всякой крикливости и яркости, намеренно снижая впечатление от речи в последних словах отрывка: "Издатель "Русского Вестника" Глинка, которого узнали ("писатель, писатель", послышалось в толпе), сказал, что ад должно отражать адом, что он видел ребенка, улыбающегося при блеске молнии и при раскатах грома, но что мы не будем этим ребенком. Да, да, при раскатах грома, повторили одобрительно в задних рядах". Слова Глинки о том, что "Москва будет сдана", что "Москва привыкла страдать за Россию" (С. 18-19), Толстой передает кричащему из толпы, добавляя и противоположное мнение: "Он враг человечества!- кричал другой".
"В "Войне и мире" приводимые Глинкой слова Растопчина, обращенные к зале купеческого собрания: - "Оттуда польются нам миллионы, а наше дело - выставить ополчение и не щадить себя"? - представлены в точности. Слова государя, обращенные к дворянам: "Никогда я не сомневался в усердии русского дворянства. Но в этот день оно превзошло мои ожидания. Благодарю вас от лица Отечества. Господа, будем действовать - время всего дороже" (т. III., ч. 1, гл. XXIII) - переданы Толстым также точно по запискам С. Глинки (С. 20).
Приведем известные слова автора "Войны и мира": "Везде, где в моем романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалами, из которых у меня во время моей работы образовалась целая библиотека книг"[6].
Н. Н. Апостолов уделяет немало внимания характеру Кутузова в романе Толстого, возводя к строкам книги Глинки такие свойства полководца, как неторопливость, спокойствие и присутствие духа.
{mospagebreak heading=Страница 1}

На с. 93 книги Глинки Толстым загнут "вдвое" верхний уголок листа. Здесь рассказано о том, как во время поездки от Москвы до Рязани автор записок встретил знакомых: "Оба они признались мне, что запаслись кучею романов, чтобы чем-нибудь рассеивать горе и кручину. Читали мы в печатных записках, что и Кутузов чтением Жанлисовых романов рассеивал глубокую свою думу под Тарутином...". Эта краткая заметка о Кутузове, как отмечает Н. Н. Апостолов, "нашла себе широкое художественное развитие в "Войне и мире". Кн. Андрей, войдя к Кутузову, видит, что "он держал в руке французскую книгу и при входе князя Андрея, заложив её ножом, свернул. Это были "Les chevaliers du Cygne", сочинение madam de Genlis <...>["Рыцари Лебедя"]". Отражение этого факта в романе не могло не возмутить патриотических чувств бывшего министра просвещения А. С. Норова, выступившего в 1868 г. с резкой критикой романа Толстого с исторической стороны. Через два месяца после напечатания его статьи Норов умер; в его бумагах нашлась книжечка "Похождения Родерика Рандома" Жанлис с собственноручной надписью Норова по-французски о нем самом: "Читал в Москве, раненый и взятый в плен французами в сентябре 1812 г.". Ко времени написания статьи этот случай, видимо, за сорок лет забылся [7].
Зачастую на основе, казалось бы, незначительного замечания или намека на события Толстой воспроизводил сущность явления. Так, отмеченное Толстым размышление Глинки (на стр. 253): "Что, если б устроилась и часовня на том месте, где стоял кивот и где совершалось молебствие перед иконою Смоленской Божией Матери, сопутствовавшей войску до выручения Смоленска из рук неприятельских?" - вероятно, навело его на мысль, соответственно важности момента, отразить в романе роль этого молебна: "Из-под горы от Бородина поднималось церковное шествие. Впереди всех по пыльной дороге стройно шла пехота с снятыми киверами и ружьями, опущенными книзу. Позади пехоты слышалось церковное пение.<...>
— Матушку несут! Заступницу!.. Иверскую!..
— Смоленскую матушку, - поправил другой<....>
За батальоном, шедшим по пыльной дороге, шли в ризах священники, один старичок в клобуке с причтом и певчими. За ними солдаты и офицеры несли большую, с черным ликом в окладе икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией. За иконой<...> бежали и кланялись в землю с обнаженными головами толпы военных. <...> Как только уставшие дьячки (певшие двадцатый молебен) начинали лениво и привычно петь<...> - на всех лицах вспыхивало опять то же выражение сознания торжественности наступающей минуты, которое он видел под горой в Можайске...." (Т. III, Ч. 2, Гл. XXI). Описание крестного хода с иконой Смоленской Божьей Матери соответствует нравственному апогею периода пребывания Пьера на поле сражения накануне Бородинской битвы.
"Записки" Глинки дали богатый материал для изображения последних дней Москвы. Толстой говорит: "Оставление Москвы и сожжение её - было так же неизбежно, как и отступление войск без боя за Москву после Бородинского сражения.
Каждый русский человек, не на основании умозаключений, а на основании того чувства, которое лежит в нас и лежало в наших отцах, мог бы предсказать то, что совершилось"[8]. Естественному народному чувству противопоставлен фальшивый патриотизм графа Растопчина. Несколько раз упомянув о том, что Растопчин давно знал о том, что Москва будет сдана - это следует и из разговора Глинки с Растопчиным (С. 54), - Толстой приводит прочитанные Пьером слова одной из растопчинских афиш: "Я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет!" (Т. III, Ч. 2, Гл. XVIII).
Загнутым вдвое уголком на стр. 54 отмечена Толстым беседа Глинки с Растопчиным в кабинете графа, "под картою России". Рассуждая о том, где разместится армия после сдачи Москвы, граф говорит: "На старой Калужской дороге, где и село моё Вороново, я сожгу его". В противоположность восторженному отношению Глинки к Растопчину Толстой пишет: "Этот человек не понимал значения совершающегося события, а хотел только что-то сделать сам, удивить кого-то, что-то совершить патриотически-геройское..." (Т. III, Ч. 3, Гл. V).
Безусловно, отразились в романе Толстого подробности описания у Глинки состояния Москвы после Бородинского сражения. Приведем отмеченные Толстым загнутыми уголками страниц отрывки мемуаров: "...То было видимое зрелище, когда, по мере отступления наших войск, гробовая равнина Бородинская вдвигалась в стены Москвы в ужасном, могильном своем объеме! Солнце светило и не светило. Улицы пустели. А кто шел, тот не знал, куда идти. Знакомые, встречаясь друг с другом, молча проходили мимо. В домах редко где мелькали люди... Слушали и не слушали: мысли, души, весь быт московский был в разброде". Толстой отражает этот "разброд", приводя обширное художественное описание-сравнение Москвы с ульем, лишившимся пчелы-матки.
Нашли свое место в романе в ряде сцен и отмеченные Глинкой факты, когда "множество воинов, раненых под Смоленском и под Бородином, лежали на плащах и на соломе. Обыватели спешили обмывать запекшиеся их раны и обвязывали и платками, и полотенцами, и бинтами из разрезанных рубашек".
Кратко упомянем последующие страницы с загнутыми Толстым уголками. На стр. 154 загнут вдвое верхний уголок. Глинка рассказывает здесь о ночлеге Наполеона перед Бородинским сражением в селении Чернушки: "Там сказал он полководцам своим: вино налито в чашу. Мутно было это вино на равнинах Бородинских. Со вздохом перед битвою говорил Наполеон о трудах, о истомлении блестящих полков своих. Но, - прибавил он, - чаша налита; выпьем её. Он испил эту чашу; но не чашу радости Осияновской! Он испил чашу скорби...". У Толстого: Наполеон перед сражением в три часа ночи беседует с Раппом, дежурным адъютантом; Рапп говорит: "Вы помните ли, государь, те слова, которые вы изволили сказать мне в Смоленске: вино откупорено, надо его пить" (Т. III, Ч. 2, Гл. XXIX).
Тема отношений между людьми - представителями противоборствующих сторон отражена Толстым и в сценах Пьера с капитаном Рамбалем, и в отношениях пленного Пьера с французскими офицерами. Эти фрагменты "параллельны" отмеченному Толстым у Глинки, на с. 279, отрывку о том, как певшие военную песню французские юноши слышат звуки русской песни: русский музыкант-пленник скорбь душевную изливает в звуках унылых. Однажды просили его сыграть вальс. Он отвечал Тассовыми словами: "у меня теперь одна скорбь в душе! - Мы заплатим. - Я беру деньги за уроки, а не продаю себя! - Bravo! - вскричали юноши французские...".
Приведем в заключение известную фразу писателя: "Когда я пишу историческое, я люблю быть до малейших подробностей верным действительности".

Примечания

1. Апостолов Н. Н. Лев Толстой над страницами истории. - М, 1928. - С. 61.
2. Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. в 90 т. - М.-Л., 1928-1958. - Т.16. - С.153.
3. Там же. - С. 24.
4. Гулин А. В. Один из источников   московских сцен 1812 года в "Войне и мире" // Яснополянский сборник. 1992. - Тула, 1992. -  С. 29.
5. Толстой...- Т. 16. - С. 85-86.
6. Там же. - С. 13.
7. Апостолов. Указ. соч. - С. 84-86.
8. Толстой...- Т. 11. - С. 279.
9. Там же. - Т. 73. - С. 353.

Т. Н. Архангельская,
кандидат филологических наук, заслуженный работник культуры РФ,
ведущий научный сотрудник Музея-усадьбы Л. Н. Толстого "Ясная Поляна".