"Неявка строго наказывается" Л. Котов

Почти полвека, как завершилась Отечественная война. А все ли о ней знают нынешние поколения! Битвы, сражения, военные операции, боевые и трудовые подвиги героев - об этом рассказано и написано немало. Пусть не все, но лик войны известен. А вот как жили простые люди - старики, женщины, дети,- оставшиеся на оккупированной врагом территории, скажем, в Смоленске! Об этом, как ни странно, мало что известно. Пойдите по залам музеев, полистайте страницы книг - белое пятно. А ведь война прошлась по всем, прошлась жестоко и беспощадно. Рушились города, горели деревни, сыпались бомбы, снаряды,- костлявая рука голода душила беззащитных и обездоленных... А ведь выжили, выстояли, победили! Где же силы взяли! Солдату в окопе тяжело и опасно, но у него в руках оружие и он знает, что может защитить себя. А каково же было им, беззащитным!
Открывая новую рубрику, публикуем рассказ Нины Цехановской, пережившей фашистскую оккупацию в Смоленске. Этот человеческий документ дошел до нас с войны. В 1943- 1945 гг., после освобождения Смоленска, работала Чрезвычайная Государственная комиссия по установлению злодеяний немецко-фашистских оккупантов и их пособников. В Москве, в ЦГАОРе хранятся запись рассказа Н. К. Цехановской и публикуемые документы.
Публикацию подготовил член Союза журналистов России Леонид Котов.

ВЫПИСКА из протокола опроса ЦЕХАНОВСКОЙ Нины Константиновны (1924 г. рожд., русская, работает счетоводом УТР Смолобласти - Управление трудовых резервов. Проживает: Смоленск, ул. 2-я Краснинская, дом 6, кв. 15). г. Смоленск 22 сентября 1944 г.

До войны жила в Смоленске. В июле 1941 года, при захвате города немцами, с матерью ушли к Ельне. Но и там были немцы. Пришлось остановиться в дер. Разуваевка, что в 1,5 км от Болтутино, у местных жителей. До ноября 1942 г. жили в беженцах, потом вернулись в Смоленск и жили до сентября 1943 года, пока наши прогнали немца.
И чего мы только не натерпелись! Не думали в живых остаться И голодали, и тифом переболели, а сколько страшных бомбежек пережили И каждый раз ждали смерти. Меня три раза собирались на немецкую каторгу в Германию угнать. И если бы не наши врачи дай им бог счастья угнали бы. Век не забуду врача Павла Ивановича Кесарева, моего заступника. И еще одного - на рентгене работал, жаль не знаю фамилию. Спасибо им, они многих спасали, хотя и сами рисковали.
Первый раз дело было так. В декабре 1942 года, под самый новый год, приносят повестку с Биржи труда. Напротив театра, возле Блоньи, был каменный двухэтажный дом. В нем биржа была. Ну, понятно,- работать надо. Немцы всех работать заставляли. Прихожу на биржу, отдаю повестку женщине. Посмотрела в списках и говорит: "О-о, ты уже взрослая - 18 лет! Поедешь добровольцем в Германию?". Я молчу, оробела. Женщина, увидев мое испуганное лицо, говорит доброжелательно, ласково улыбается: "Ну, что испугалась? Не бойся, там у тебя будут хорошие условия жизни, хороший заработок и ты сможешь прилично одеться. Вон посмотри,- и показала мне на красивые цветные плакаты с картинками из жизни русских рабочих в Германии.- Нравится? Ну так как, оформляем добровольцем?..".
Я заплакала, замотала головой, стала про больную маму говорить. Голос женщины посуровел, исчезла улыбка. "Великая Германия нуждается в трудовой помощи. Идет война. Германские солдаты проливают кровь за будущее России, наше с тобой будущее! Им надо помогать. Ты же не отказываешься помочь Великой Германии, правда?"
Я еще пуще расплакалась. Попробуй, скажи, что не хочешь помочь Великой Германии, да и кто просил германских солдат проливать кровь за будущее России, мое будущее? Поперек зала за моей спиной ходил полицейский...
Спасло меня от "добровольной" поездки то, что мать моя в это время болела тифом, а я значилась в карантине. Таких не брали. Немцы боялись тифозных.
Вскоре свалил и меня сыпняк. Мама только на ноги стала, а я заболела. Была зима 1943 года. Не помню уже, но ближе к весне стала поправляться. Опять повестка с Биржи. Не пошла, лежу в постели. Пришел полицейский, осмотрел меня, выяснил, в чем дело у уличкома. Ну, думаю, теперь отстанут. И вот 12 июня 1943 года в третий раз приносят повестку, нет теперь уже Приказ: "...немедленно по получении сего явиться на Биржу труда, на Парковой улице, д. 16, к-та 1. Неявка строго наказывается".
Этот документ я сохранила, передаю Чрезвычайной Комиссии...
Что делать? Я твердо решила как-то избежать этой поездки на трудовую каторгу в Германию. Я понимала, какие прелести ждут меня в Германии. Мы видели, как немцы издевались над мирным населением в дер. Болтутино, как расстреливали ни в чем неповинных людей, как унижали русских на каждом шагу... "Русишь шнель, шнель! Русишь швайн!..". ("Русский быстрей, быстрей! Русский свинья!"). И плевки, подзатыльники, а то и удары палкой. А сами вели себя хуже всякой свиньи. Нас, русских, за рабочую скотинку считали. Нет, я не верила в то, что в Германии для русских "добровольцев" трудового фронта уготован рай.
В повестке указан срок явки - 16 июня 1943 г. Четыре дня дано мне сроку. Где же выход? Бежать из города? Но куда и далеко ли убежишь? Я решила пойти к врачам. В предвоенном 40-м году я перенесла брюшной тиф, потом болела воспалением легких. Врачи тогда установили очаги поражения в легких. Чувствовала себя я хорошо. А может что в легких осталось... В городской больнице, размещавшейся в бывшем тубдиспансере по улице Пржевальского, меня осматривала врач Наумова. Ничего не нашла, объявила меня здоровой. Я попросила направить меня на просвечивание. Она не хотела этого, твердила, что я здорова. Я стала настаивать, расплакалась...
Рентгенолог (фамилию не знаю, старичок очень подвижный, суетливый и подчеркнуто вежливый) посмотрел меня, сказал, что опасных изменений нет. "Но что-то осталось в легких?" - спрашиваю его. "Да, старые рубцы есть". И я стала упрашивать написать это в справке. Зачем, спрашивает рентгенолог, все равно от работы не освободят. Я расплакалась, сказала, что в Германию угоняют. "Ах, вот как, это дело другое",- ответил старичок. И написал в справке, что в легких есть следы легочного заболевания. Потом была врачебная комиссия. Помню врачей Кесарева, Соболева и еще двоих или троих. Выслушали меня, посмотрели документы. "В Германию ехать не хочешь?" - спросил Кесарев. Я замотала головой, едва не расплакалась. "Не хочу, не хочу...", что-то еще говорила, не помню. Врачи посовещались. Кесарев сказал, что следы легочного заболевания могут свидетельствовать об остаточных явлениях туберкулеза. В справке написали: "обострение туберкулеза легких", дали отсрочку на три месяца.
Вот эта справка меня и спасла. На Бирже мне определили срок явки сентябрь. На биржу я больше не являлась. В 20-х числах мы с матерью укрылись от общей эвакуации населения Смоленска. А 25 сентября пришла наша Красная Армия.

ЦЕХАНОВСКАЯ

Вот и весь рассказ. Посмотрите на документы. Не приглашение "в добровольцы"- приказ! Порядковый номер на бирже 15612. Сколько же парней и юношей было угнано в Германию? Как сложились их судьбы в далекой неволе? И кто он, старичок-рентгенолог? А ведь он рисковал жизнью как и Павел Иванович Кесарев, врач-хирург, написавший в справке "обострение туберкулеза легких", которого не было. Разве это не подвиг -спасти человека от каторжной неволи?
А вот еще важное свидетельство, касающееся публикуемых документов. В 50-60-х годах, собирая материал для книги "Смоленское подполье", я записывал рассказы-свидетельства смолян, переживших оккупацию в Смоленске. В одном из старых блокнотов сохранилась запись рассказа врача Анатолия Михайловича Ашиткова, датированная 16 ноября 1959 года. Привожу выписку из нее.
"...и мы, врачи, делали свой посильный вклад в борьбу с фашистскими оккупантами. Никаких диверсий, конечно, не устраивали, немцев не убивали, а спасали наших советских людей от гибели... Осенью 1941 года, примерно в ноябре, по распоряжению бургомистра Меньшагина при городской больнице, где я работал врачом-терапевтом, была создана врачебная комиссия для определения трудоспособности граждан, т. е. степени их пригодности к физическому труду. Жители города с 16-летнего возраста через Биржу труда привлекались на тяжелые работы. При полуголодном существовании это крайне отрицательно сказывалось на их здоровье. Больница и амбулатория буквально были забиты. Через городского врача Ефимова (была такая должность в городской управе) мы поставили вопрос о создании врачебной комиссии, чтобы она определяла степень трудоспособности, освобождала больных от принудительных работ... немцы разрешили эту комиссию, так как начались массовые эпидемические заболевания, которые могли захватить их солдат, а они этого опасались...
В комиссию помимо меня вошли врачи КЕСАРЕВ, НЕВЕРОВИЧ, СОБОЛЕВ, ЯНОВСКИЙ, некоторое время работали в ее составе врачи НАУМОВА и ПОГРЕБНОВ. Председателями в разное время были профессор МЕЛАНДЕР и некто БЕЛЯВСКИЙ - доверенные лица Меньшагина. Поскольку в медицине оба ничего не смыслили, нам это было наруку. Я лично понимал, что немцы остро нуждаются в физически здоровых работниках и не щадят советских людей. Старался помочь им как мог. Так же были настроены и мои коллеги. Особенно рискованно вел себя Павел Иванович Кесарев. Смелый и мужественный человек, прекрасный врач с огромным опытом (хирург и гинеколог). Разделяли наши мысли и настроения и другие врачи. Мы использовали всякие поводы, старались найти недостатки у обследуемых граждан, чтобы зацепиться и дать мотивированное заключение об их негодности или ограниченной годности к физическому труду. Понятно, мы рисковали собой. Были случаи, когда нас проверяли - подсылали провокаторов (в частности, у П. И. Кесарева, помнится, было два или три случая). Но кто в войну не рисковал? Мы спасали здоровье наших людей от изнурительного труда, да и немцам не давали возможность использовать их в своих целях. Много или мало мы сделали, не знаю. Для врача главная ценность - здоровье человека. Мы из этого и исходили. Правда, потом, когда пришла Красная Армия, некоторые чиновники от советской власти иначе оценивали работу врачебной комиссии, считали, что мы работали на немцев. Это неправда. Павел Иванович Кесарев вынужден был покинуть Смоленск, хотя его здесь ценили как врача и он нужен был, да и мне пришлось пережить немало горьких минут. Долго держали в "черном теле"... Исходили из ложной посылки: коль был на оккупированной территории, работал у немцев, значит ты - немецкий пособник! Это глупость и клевета. Миллионы советских людей были в оккупации. И что же все они пособники? К тому же, мы работали не на немцев, боролись за здоровье своих, советских людей. Но чиновники не желали этого понять...
Должен сказать, что поначалу нам легко удавалось "браковать", образно выражаясь, физически здоровых людей, давать им освобождения или определять категорийную неспособность к тяжелым физическим работам. Были случаи, когда удавалось спасти от угона на каторжные работы в Германию.
В последнее время немцы, видимо, разгадали нашу деятельность. Сменили председателя комиссии, ужесточили контроль. При Бирже труда была создана особая врачебная комиссия, которая начала переосвидетельствование лиц, получивших освобождение в нашей комиссии. На последних заседаниях комиссии, с июля - августа 1943 года, обязательно присутствовал немецкий штабной врач из комендатуры, который наблюдал за правильностью наших диагнозов и заключений комиссии. Мы поняли, что надвигается гроза, стали осторожными и, конечно, уже не всегда могли придти на помощь людям, особенно молодым и явно физически здоровым..."
На вопрос о рождаемости и смертности в оккупированном Смоленске, А. М. Ашитков ответил: "Родильного отделения в больнице не было, так как рождаемость была крайне ничтожна. Смертность была высокой. При городской управе функционировало похоронное бюро, при котором усилиями бургомистра Меныпагина была организована специальная рабочая команда могильщиков, набранных в лагере военнопленных. Ко мне на прием попадали больные из этой команды, жаловались на чрезвычайную загруженность работой. Смертность была высокая, особенно зимой и весной в начале 1942 года, когда в городе вспыхнула эпидемия тифа. Конкретные цифры мне не известны".
Были ли случаи арестов врачей? "Да, были. В инфекционной больнице арестовали и расстреляли врача Алексея Овсянникова и двоих работников больницы, завхоза и кладовщика, арестовали так же нескольких военнопленных, которых укрыли в больнице. Они жили в полуподвальном помещении. Ночью проходивший мимо немецкий патруль заметил узкую полоску света, исходившую из подвального окна. Жандармы ворвались в здание, застали этих пленных с радиоприемником. Потом были повальные обыски. В кладовой больницы нашли оружие и патроны. Какое отношение к этому имел врач Овсянников и другие лица, арестованные вместе с ним, я не знаю. Мне рассказывали об этом позднее, когда я некоторое время заведовал этой больницей.
Организатором и первым заведующим инфекционной больницы был врач Семенов. С ним я был мало знаком, не помню как звали. Так вот он многих спас из плена, лечил в больнице раненых под видом тифозно-больных. Мне известно, что Семенов из больницы в Дрожжино (недалеко от Талашкино) тайно перевез несколько раненых бойцов, остававшихся там с летних боев 1941 года. Лечил их. Потом его Меньшагин за какую-то провинность снял с работы. Семенов перебрался в Краснинскую больницу, где был арестован вместе с врачом Марией Абрамовной Максимовой. Их немцы расстреляли. На одном из совещаний в городской управе, где я присутствовал, глава города Меньшагин сказал, что они помогали раненым партизанам и прятали пленных, убегавших из лагеря... В городской больнице был арестован и расстрелян повар Андрей Витерский. Других случаев не знаю. Должен сказать, нам с П. И. Кесаревым тоже грозил арест за выдачу ложных справок. Медкомиссия, созданная немцами при бирже труда, докопалась-таки до истины. Павла Ивановича вызывали в полицию, допрашивали. Но тут началась суматоха с эвакуацией Смоленска и, видимо, им было не до нас. Нас спасла Красная Армия".
Вот так: спасали раненых и военнопленных от погибели, спасали молодежь от угона в Германию, спасали человеческие жизни! Что может быть благороднее, гуманнее? Это ведь был тот же передний край борьбы с фашистскими оккупантами, столь же опасный и смертельный. Однако напрасно мы будем искать в списках павших за Родину врачей Семенова, Овсянникова, Максимову и их помощников, расстрелянных гитлеровцами. Их нет там, до сих пор они все еще "пропавшие без вести". И попадут ли их имена в книгу Вечной Памяти, не знаю.

Леонид КОТОВ.
"Край Смоленский", № 3-4, 1993 г.